Отметили великий праздник – День Победы над фашисткой Германией. Всё чаще и чаще напеваю одноименную песню: «Это праздник со слезами на глазах». Да! Слёзы радости: закончились страшные, суровые годы войны. И слёзы огромного горя: ведь от Белого моря до Чёрного, от Кавказских до Уральских гор священные могилы не вернувшихся с войны. Не дождались мужей — жены, невесты – женихов, дети – отцов и старших братьев и сестёр, матери – своих сыновей и дочерей. Сколько их, отважных и юных, не успевших нажить морщины, не долюбивших, не встретивших утро нового дня, не допевших свою песню, сгорело на лету? Сколько из них навсегда остались юными?

Но годы летят, словно вода, их не остановить никогда! Прошло 72 года после окончания Великой Отечественной Войны. Выцвели траурные платки матерей, высохли слёзы. О! Если б собрать их, то образовался бы новый океан. Уходит прошлое, но не забывается.

Говорят, что в детстве должно быть счастья – море. Но мы, дети войны, испытали только горе, столько горя! Наше детство досыта горя хлебнуло. Тяжелые воспоминания сжимают грудь, и от них замирает сердце. Но память моя цепко хранит события, разгоревшиеся в моей родной Горловке.

Ярко встают передо мной картины военного детства: октябрь 1941 года. На переполненном народом перроне стоит беременная на девятом месяце мама с пятью детьми – двое родных: я и мой старший брат, и трое приёмных – их мать исчезла накануне войны. Ждём, когда отец заберёт нас. Но он, руководя отправкой составов вагонов Северо – Донецкой железной дороги, чтобы те не достались врагу, промчался мимо нас, не останавливаясь: пошли в наступление фашисты.

Начался артиллерийский обстрел и бомбёжка. Одна за другой рвутся гранаты, брызжет пламя. Там, где только что голубело небо, стоит смрадный дым.

Мы побежали к парку. В двухэтажный дом, стоявший возле него, попала бомба. Бедные детишки кричали, звали на помощь своих материй, но, увы, они лежали мёртвыми на земле. Часть их тел висела на деревьях, поливая кровью землю, они содрогались в конвульсиях. Люди, оставшиеся в живых, хватали детей и бежали вместе с нами. Когда раздавался оглушительный рёв самолётов, мы падали, припав грудью к обожжённой земле, и мамочка прикрывала нас своим огромным животом, в котором билась новая жизнь.

Так для нас началась война. Это был настоящий ад: рвутся бомбы и снаряды свистят мины, огонь и дым пожара раненые, убитые.

Сначала в наш город вошли румыны, потом итальянцы, а затем уж и оголтелые немецкие фашисты, серые, злые, подлые, не знавшие пощады.

Они врывались в доме, кричали: «Млеко, яйко!» Давай, давай. Забирали подчистую все продукты. Отрывая меховые воротники, хватали пуховые платки, шерстяные и бостоновые вещи. Из квартир нас тут же выгнали: пришлось рыть землянки, в которых было темно, сыро, тесно. Закопчённые стены, низкий потолок, до того низкий, что ощущалась его тяжесть.

Моей старшей сестре пришлись все эти годы оккупации провести под кроватью у больной, парализованной женщины, проживающей в маленькой, тёмной, душной избушке. А братья, скрываясь от фашистов, чтобы не забрали их в Германию, томились в глубокой яме с деревянным туалетом.

Фашисты унижали, оскорбляли даже детей, ухмыляясь злой, ехидной улыбкой.

Вот эсесовец Вольтер на нашей улице (Зелёная, сейчас — Мариупольская) снимал с себя ремень и старался ударить детей побольнее именно железной пряжкой с надписью «Qod mit uns», «Бог с нами!» Это садистское занятие, видимо, ему доставляло удовольствие.

А повар Людвиг (немцы во дворе соорудили огромную плиту) жарит на сковородках блины. Видит деток с ввалившимися от голода глазами и щёчками и подзывает к себе, поднимает ветхую одежонку, прижимает горячий блин к животику. Дитя кричит, разрывается от боли, а Людвиг пританцовывает под пиликанье губной гармошки другого фашиста. А когда к ребёнку подбежала мама, фашист стал издеваться и над нею, тыкая автоматом в лицо.

Вот такое оно, моё детство: его засекали фашистские дула, его забросали вражеские гранаты. Это картофельные очистки, сваренные с травой – лебедой. До сих пор ощущаю вкус печёной, варёной или тушеной свеклы – всё, из чего состоял наш завтрак, обед и ужин.

Как мы выжили? — Не знаю! А когда снова вернулся мир, нас уже не было. Мы стали взрослыми. Вместе с ними разгребали и выносили мусор, ведь город лежал в руинах. Своими маленькими ручками подавали кирпичи матерям, строящим дома. Садили деревья, цветы, превратили наш парк в цветущий уголок отдыха. Казалось, все беды остались позади. Только поверьте, нечто напоминает нам о фашисте и сейчас, как удар ножом в сердце, как соль на незажившую рану.

И вот пришла седая старость. И что же? Снова слышны раскаты и грохот орудий, сотрясающих мою родную землю и всё моё детство.

Так позвольте спросить: кто допустил такое? Почему стали глумиться, кощунствовать над священной памятью миллионов советских солдат, павших за то чтобы навсегда исчезла свастика? Почему снова страдает народ? Почему я — украинка, историк, всю жизнь пропагандировала украинский язык, проводила показательные уроки на родном языке, прививала любовь к нему, сейчас содрогаюсь от боли и ужаса от новой, никому не нужной войны? Неужели забыли истину, известную давным-давно: «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано!»

Лариса Евдокимовна
преподаватель – методист, учитель высшей категории